Кое-что о Светлолесье, Тайге и древесных хворях

Кое-что о Светлолесье, Тайге и древесных хворях

Как ты уже знаешь, мой юный друг, многие сказки на свете начинаются с незатейливых слов «жили-были» …...

И хотя рассказчик ручается, что эта история ему не приснилась, а случилась очень даже наяву, врата в наше предание отворяются точно так же: жили-были лесные жители, которые называли свою страну Светлолесьем, а себя величали светлоле́сами. Это был не очень большой, однако и не так чтобы маленький  край, в котором  его жители обитали уже очень давно.

По правде говоря, когда-то они именовали себя иначе – прибрежцами. Название это происходило оттого, что одна из границ  лесного края прижималась на севере к берегу прохладного  моря.  Но  вот ведь  какая история. В былые времена народам часто приходилось  воевать, чтобы не быть изгнанными из собственных земель. К тому же, могущественные соседи порою дрались не только с прибрежцами, но и один против другого, и нередко их жестокие битвы разворачивались прямо посреди Прибрежья, потому что ему не посчастливилось оказаться между враждующими сторонами.  И тогда жителям страны приходилось так же тяжело, как будто воевали они сами. Ведь во время любых войн  быстро растёт злоба, да худо урожай.

Однажды, когда Прибрежье было до костей истощено долгой бранью с соседями, да в придачу ослаблено склоками собственных воевод, здоровенный воин с востока,  - такой же холодный, как и могучий -  насильно присоединил Прибрежье к своей огромной Тайге, не спросив на это разрешение и у самих жителей. В Тайге  к тому времени томилось уже множество Степей и Нив, Дубрав и Кедровников, и даже Гор.  

А чтобы жители не помнили, кто они и откуда, захваченные земли частенько прозывали на новый лад, и долго воспитывали  их под хлест кнута небылицами о происхождении, да задабривали медовыми пряниками, выпеченными на муке величия Общего Леса.

И многих покорённых  это даже устраивало, потому что вкусна сахарная пудра напыщенного каравая, и иные уста ради сладости звонкого имени готовы были забыть о пресном вкусе тихой любви,  отвернувшись  от своих не самых славных родителей. Прибрежцев стали величать светлолесами.  Имя на слух было милым, да и не сказать, чтобы не находилось  ничего общего с лесами Тайги, ведь на соседних участках корни часто оказываются переплетёнными между собой.  И всё-таки себя они долго ещё называли по-старому. И даже поднимались на яростные восстания за право снова решать судьбу своего леса самим, и называть себя так, как того желают они.

Впрочем, к той эпохе силы уже были настолько неравны,  что на столетия прибрежцы остались  в Тайге, вместе с прочим разнолесьем.

Родной шёпот листьев в Прибрежье становился всё тише, а команды на очень певучем, но чужом языке Тайги, звучали всё громче, и со временем прибрежцы почти запамятовали зов своих предков, а иные даже стеснялись его.

Нужно сказать, мой друг, что в далёкие времена многие влиятельные леса в нашем мире охотились за чужими землями и прибирали их себе. Они бесчинствовали на новых территориях, и никак не могли отыскать тот колодец, который утолил бы их жажду величия. Души, покрываясь коркой, заряжали пушки ядрами, и грезили о том,  как артиллерийский залп прогремит  на все леса и сделает их прозвище  самым прославленным среди иных имён.

Под грохот канонады они  громогласно  короновали себя империями. А своих военачальников, вырубавших скипетром  несчастные леса, объявляли выдающимися полководцами, и увековечивали  их в  мраморных и бронзовых памятниках, что воздвигались на площадях располневшего царства.  Разбой же свой они всегда называли  священным походом, который вовсе и не грабёж, а только забота о безопасности державы.

С тех пор немало воды утекло, и нынешний мир разительно изменился. Река времени подмывала ступени королевских дворцов, наносила слои тины на золотые троны, а ветра перемен по камушку выдували из казавшихся нерушимыми твердей, и почти все лесные империи со временем порядком обветшали. Некогда грозные и пышные их наряды вызывали отныне у окружающих  не страх и восхищение, а отвращение и смех,  и в конце концов, многие необъятные и пугающие чащобы разделились на уютные и приветливые  сады да парки.

Всё это случилось позднее, а пока светлолесы, попав в разросшуюся Тайгу,  вместе с другими вязнями  осваивали просторы непрошеной страны, скитаясь порой по самым окраинам.  Впрочем,  не всегда они делали это по собственной воле. Но те, кто не сгинул в этот суровый час,  находили себе убежище, налаживали скупой быт,  и растили потомство - так саженцы, пережившие лютые зимы, зеленеют ростками  и глубже пускают корни. Деревья перемешались, и некоторые виды растворились в общем лесу навсегда. Те же из народов, которые не забыли свои истоки, хранили глубинную память о предках и тайную мечту о свободе. Назвать  братьями тех, кого силою согнали за высокую колючую изгородь, будет большой натяжкой, потому что роднёй не становятся по принуждению.  Но на смену угнетённым поколениям, помнившим плеть рубцами на коже, выросли дети, которые больше думали о любви, чем о ненависти, и большинство жителей относились друг к другу вполне доброжелательно,  не переваривая, скорее,  убогость посадок и нищету, а не самих обитателей.

Тайга была больше остальных территорий в этом краю, и всеми управляла. А саму страну однажды титуловала  Ласковым Общим Лесом.  Тогда  многие жители верили, что простые и красивые  слова несут в своих красных семенах плодородие всему миру, и скоро всё будет общим, и все будут ласковыми. Но под этой маской добра и справедливости скрывались грубые желания, и при помощи пилы и обмана Ласковый Общий Лес разрастался оторванными от соседских земель участками. Новые леса рубили безжалостно, щепки летели, и земля в них становилась красной от кровавых слёз. Красными становились и больные глаза дровосеков. Поэтому навязчивой красоты Ласкового Общего Леса окружающие очень боялись.  А он оставался глух к воплям о сострадании и браво маршировал, оглашая страх  любовью и уважением. И конечно же,  очень гордился завоеваниями.  

Знает ли юный читатель что такое – гордость? Иногда говорят, будто это огромное  достоинство живой Души. Но не всё так просто. Когда Душа гордится собой, потому что сделала что-то лучше, чем получалось у неё раньше – это взаправду очень ценная её черта. Так годовалый малыш радуется каждому удачному шагу, не задумываясь о том, самый быстрый ли он гонщик в лесу. Но если  Душа не столько борется со своими  страхами и ленью, сколько топчется по головам окружающих, выпрыгнув на миг выше всех, тогда её высокомерие становится проводником для холодной зависти и горячей войны. И ничто не приносит столько бед  жителям нашего мира, как гордость, располневшая до гордыни. Особенно если она видит в своём фото икону,  подогревается  раскрасневшимися обидами,  и смакует из трубочки коктейль вкусненькой лжи.

Пока на востоке господствовала Тайга с её болезнью красных глаз, такая же злая хворь зародилась в некоторых лесах запада. Она отличалась цветом, и была не красной, а коричневой, но её разрушительная сила была не менее бешеной. Особенно свирепствовала она в одном краю талантливых и образованных обитателей, которые называли свою страну Железной Волей.  Поначалу они с Тайгой  делали вид, будто приходятся один одному  старыми приятелями. Они вместе, с торжественными улыбками, делили между собой пылающие соседские леса, как будто обитателями там были не живые хозяева, а ничейные игрушки. Но злые души не умеют доверять, и готовые на коварство сами, они постоянно ждут  коварства от заклятых друзей. Воля и Тайга клялись во взаимной вечной дружбе, но оба скрытно готовились к войне. Одним ранним утром, когда ещё спят не только детки, но и взрослые, Воля вероломно напал на Тайгу. 

Огонь и дым взвились до небес, полчища  воронов громко каркали, чёрные кресты схлестнулись в смертельном сражении с красными звёздами. Красная и коричневая болезни очень похожи: и если простуды обожают тела слабых, то эти хвори заражают души сильных.

Каждая из них  пыжится доказать, что именно она самая могучая правильность во вселенной.  При этом не хочет и слышать, если кто-либо говорит ей, что она несёт в себе только разрушение. Подобные слова заболевшая душа считает не меньше, чем предательством, а сказавшего  их – не меньше, чем врагом своего леса. Эти страшные болезни можно было бы вполне излечить, если бы в лесах, поражённых ими, не сжигали книги и не разбивали бы зеркала. Но тем, кто ещё мог сказать слово правды, повесили на рот тяжёлые замки, и болезнь  через красно-коричневую  ложь все немереные силы  лесных душ направляла для заражения и уничтожения всего живого вокруг.  

Деревья сошли с ума и не могли больше ужиться друг с другом в одном лесу, сжигая в  пламени старых обид любые растения вокруг себя.

Коричневая болезнь западного леса прожорливо поглощала и уничтожала всё на своём пути, и ей всего было мало. Она продвигалась вглубь других лесов настолько стремительно, и была так беспощадна, что обитатели тех мест погибали миллионами, деревья истреблялись целыми лесами, и чтобы выжить в той страшной войне,  жителям Ласкового Общего Леса пришлось забыть о прочих бедах, и сплотившись,  сражаться плечом к плечу. Несколько лет шла та битва, равной которой ничьи глаза ещё не видели.

Божественное перемешалось с бесчеловечностью, и осколки от взрывов разлетались по всей Земле. К счастью для Ласкового Общего Леса, в западных краях не все ростки быстро увяли из-за коричневой чумы. Некоторые растения сопротивлялись болезни отчаянно, защищались шипами роз, а пчёлы с их полей отдавали мёд в Тайгу, чтобы помочь перебороть  коричневую заразу. Так вместе они и победили. Хотя для Ласкового Общего Леса, принявшего на себя основной удар, победа далась очень  высокой ценой. В том числе и ценой  жизней миллионов светлолесов.

После той войны, самой страшной в истории, жители во всех уголках мира долго обсуждали, как же так получилось, что они допустили в свои леса эту чудовищную болезнь. А жители западных лесов, где и зародилась коричневая беда, с тех пор очень внимательно  следили за корнями  деревьев и качеством удобрений, чтобы больше никогда не позволить подобной болезни проявиться вновь.  Они под микроскопом исследовали её, обменивались мнениями, спорили,  и наконец, решили, что всё-таки лучшей профилактикой от всех болезней будет чистить зубки правдивой пастой, делать упорную зарядку для силы рук, помогать друг дружке прилежно учиться, а если уж сражаться, так только на футбольных полях и прочих олимпиадах. Лучшими же лекарствами были объявлены доброе настроение и спокойная терпеливость ко всем, кто не похож на тебя.  Это было выдающееся научное открытие, и обитатели западных лесов радовались выздоровлению  и улыбались соседям.

Ну правда: сколько же можно видеть в ком-то врага,  придумывать угрозы  и дуться на него за бородатые обиды? Тем более что захваченные некогда огороды давно перестали быть спасением от голода, на месте спаленных хат уже выросли каменные высотки с гнёздами, и ругались частенько из-за какой-нибудь сущей чепухи, вроде неподеленной связки дров пять тысячелетий тому назад.

И западные леса смотали да спрятали в сарай колючую проволоку, отомкнули замки на  границах и стали видеть в соседях друзей, а не врагов, жить мирно да ездить один к одному в гости. 

А в Ласковом Общем Лесу,  краю победителей коричневой болезни, невыносимо страдали от перенесённой жестокой боли, и чтобы её приглушить, объявили день победы главным своим праздником, и принялись веселиться на нём с каждым годом всё больше да размашистей.  Историю, как известно, пишут победители, и для библиотек восточного леса таежные историки  настрочили увесистые тома, в которых было много про свои подвиги, - порой свершённые только на страницах - и совсем  забыто  про собственную вину. 

Безжалостно давился каждый крохотный голосок, посмевший вспомнить,  как Ласковый Общий Лес, называвший себя безгрешной Родиной, и сам тяжело болел красной болезнью, из-за которой   был весьма жесток к своим же обитателям, а в придачу тоже был не прочь поживиться чужими землями.  А забыв это, никаких уроков победители не усвоили, и ни перед кем не попросили прощения,  - даже перед собственными жителями, с которыми часто обращались ещё хуже, чем с врагом.

Обманув себя в одном, жители научились врать и во всём остальном.  Дошло до того, что если кто-то стоял на месте, он смотрел в глаза другому и уверял, что куда-то бежит. Всё было наглухо закрыто, на границах опустился железный занавес, и от спёртого воздуха было нечем дышать. В конце концов, все устали от такой жизни, и чтобы окончательно не задохнуться, один из медведей в Ласковом Общем Лесу разрешил открывать окна и рты. И вдруг все поняли, что Ласковый Общий Лес стал как общий дом никому совершенно не нужен.

И те лесные народы, которые были загнанны в Тайгу насильно, в один прекрасный день вышли оттуда, и стали жить порознь. Тайга и рада была бы удержать их, да слишком долго она сражалась сама с собой, сил на новые завоевания уже не осталось, а предложить уходящим, кроме памяти о великой общей победе,  было совсем нечего. Ведь из-за  глупого управления общим домом  пришлось думать не о плясках и величии, а о куске  хлеба для оставшихся жителей.  

Светлолесы за смутные века в неволе порядком призабыли своё стародавнее имя, они  почти не разговаривали на родном языке, пользуясь речью общего леса, и даже память о былой свободе была размазана и стёрта ластиком имперской болтовни. И когда свобода буквально упала им на голову,  может быть, эта внезапность сыграла свою фатальную роль в будущем Светлолесья: ведь то, что даётся легко, и ценится не сильно.  

Был декабрьский день, выпал снег, а светлолесы недоумённо поглядывали на спешащих прохожих, и многие чувствовали себя осиротевшими, потому что забыли, как жить самостоятельно, и привыкли чувствовать себя частью огромного муравейника. Но нужно было жить дальше. Из Тайги вышли  другие леса, и став добрыми соседями светлолесам, все принялись  поднимать и обустраивать покосившееся наследие. Прежде всего нужно было думать о том, как себя прокормить, потому что, живя в Ласковом Общем Лесу, жители так долго готовились к новым войнам, и так упорно ковали в кузницах новое оружие, что у них  оставалось мало времени и сил на пшеничные поля, а забавки для детей и взрослых в мастерских общего леса делать вовсе разучились.

Теперь же над Светлолесьем  установился небесный свет, никто никого не запугивал, и не было отныне у светлолесов большей заботы, чем пирог на столе и всякие безделушки для потехи, восторг от которых  раньше был никому из них недоступен.

Когда светлолесы жили в Общем Лесу, им под строжайшим запретом воспрещалось вспоминать о прошлом, ежели оно не было описано таёжными придворными выдумщиками. И вот наступило время, когда стало возможно безбоязненно говорить о том, что раньше край светлолесов назывался Прибрежьем. Что был он довольно влиятельным, и  с ним считались другие леса. Что, бывало, проигрывал он сражения, но и выигранных битв было  немало. Что светлолесы, вдоволь наевшись военной каши, более всего ценили мирное небо, и на любые временные трудности житель леса обычно простодушно махал рукой: «Ай, лишь бы не война!». Что испокон веков это был край землепашцев и ремесленников, бережно расчищавших поля для посева, любящих каласы пад серпом своим, и делавших умелыми руками всякие полезные приспособления. Предки светлолесов всегда ценили волю, в их просторном лесу жили мудрые князья, которые  добросовестно следили за исполнением закона и прав живущих. Но уважали прибрежцы не только славных воинов и сидящих в замках градоначальников,  но и тех,  кто мог их научить чему-то новому.  

И  один из таких умниц, которого звали Румяная Корочка, стал первым, кто напечатал книгу в тех землях: ведь ни в Прибрежье, ни в соседних лесах, ни даже в Петербурге, по которому он бродил, читая стихи ещё не родившегося поэта, никто этого делать пока не умел. Да и как уметь, ведь компьютеров ещё не придумали, да и эра электричества была ещё далеко.

А якой жа цудоўнай была іх родная мова! Як быццам нябесная песня! Суніца і летуценнік, чараўнік і калыханка. Кавярня, філіжанка,  прыгажуня.  Хвіліначка  ды знічка.  Каханне  і Бацькаушчына! А назвы месяцаў – гэта наогул сусветная скарбніца!...

Люты…

Красавік…

Верасень…

А ещё светлолесы узнали из старых рукописей, что с теми, с кем они долго считались одной семьёй, - с жителями Тайги – они некогда часто воевали, с переменным успехом, и никакими братьями один одного не называли.  С тех пор минуло  много лет,  исчезли даже могилки тех, кто жил в ту эпоху. Не осталось никаких обид у прибрежцев, была только общая  история и огромное желание жить в добром соседстве. А общие корни, как оказалось, у светлолесов  были не только с восточными жителями, но и с другими соседями – северными, южными и западными. И, кстати, с ними они почти никогда не воевали.

И решили  светлолесы вернуть из небытия стародавние символы и флаги, и постепенно вспоминать родной язык. Были сложные времена, хаос после распада Ласкового Общего Леса был неимоверный, и если фабричные станки ещё работали, то разорванные связи приходилось заново сшивать, или налаживать по ниточке новые.  Потом этот период называли «лихие годы».

Но не из-за того, что пропитание было не шибко жирным, а потому что при всех землетрясениях  и прочих катаклизмах, когда рушатся дома и судьбы, всегда появляются из чащ  мошенники, разбойники и мародёры, мечтающие пожить за чужой счёт. И многим светлолесам приходилось  заботиться не о прошлом и будущем, а только о настоящем.